"Мечтать о счастье, видеть его я начал очень рано" (Иван Бунин)

20 января 1920 года из одесского порта медленно выходил французский пароход, державший курс на Константинополь. На корме стоял невысокий стройный господин лет пятидесяти и с тоской вглядывался в удалявшийся берег. С окраины города доносились редкие выстрелы: в Одессу входила дивизия Котовского. Добровольческая армия вынуждена была отступить.

"Господи, пропала Россия", -- чуть слышно повторял господин, не замечая, с каким любопытством разглядывают его из соседней каюты второго класса. Жена известного одесского врача узнала в пожилом господине знаменитого писателя, избранного в число 12 почетных академиков Петербургской Академии наук Ивана Алексеевича Бунина и что-то горячо говорила о нем своему менее просвещенному супругу.

Иван Алексеевич, казалось, внимательно всматривался в мутную, плавно колышущуюся за бортом воду, но перед его внутренним взором вставали картины далекого прошлого. Он вспоминал, как все начиналось...

Наверное, не было в мире для Бунина места дороже, чем хутор Бутырки Елецкого уезда. Море хлебов, трав, цветов, громадный серебристый тополь, вечная тишина полей, где за версту можно услышать свист сурка, а небе летней ночью легко пересчитать все семь звезд в Плеядах. Как легко он вскакивал в истертое казацкое седло и как послушна была ему лошадь по кличке Кабардинка!

Здесь всегда рядом был и самый близкий с детских лет человек -- старший брат Юлий, ставший народовольцем. Как много тогда у них было общего! Даже серый пиджак -- один на двоих, братья носили его по очереди. В нем ставшего народовольцем Юлия увезут в тюрьму по доносу соседа.

Искренняя преданность брата идеям народовольцев поначалу трогала и восхищала юного Ивана Бунина, но потом ему стало тоскливо и скучно. Почти в каждой квартире друзей Юлия, куда он попадал вместе с братом, вместо икон он видел на стене портрет фанатично-истового, болезненного Чернышевского или худого как смерть с огромными и страшными глазами Белинского, приподнимающегося со своего смертного ложа навстречу показавшимся в дверях его кабинета жандармам.

А младший брат ощущал фамильную связь не с Белинским и Чернышевским, а с Сумароковым и Державиным, Анной Буниной и Батюшковым, Жуковским и Веневитиновым, Языковым и Баратынским. На их парадные портреты он смотрел с восторгом, мечтая втайне стать "вторым Пушкиным". Их книги в толстых переплетах из темно-золотистой кожи с золотыми звездочками на корешках с трепетом листал и перечитывал.

А в кругу друзей Юлия постоянно звучали одни и те же речи -- вечные цитаты из Салтыкова-Щедрина об Иудушках, о городе Глупове и градоначальниках, въезжающих в него на белом коне... Юный Бунин-младший, обожавший старшего брата, страдал от того, что все, окружавшие Юлия, были прямолинейны и нетерпимы. Их любимые идеи удивляли Ивана Бунина своей плоскостью -- за ней ощущалась внутренняя ложность: люди -- это только мы да всякие "униженные и оскорбленные". Все злое -- направо, все доброе -- налево. Все светлое -- в народе, в его "устоях и чаяниях", все беды -- в образе правления и дурных правителях -- их почитали даже за особое племя. Все спасение -- в перевороте, конституции или республике.

Но каким ужасом для России обернулось воплощение на практике этих благородных, на первый взгляд, идей! Какой непоправимой бедой оказались они для огромной страны... Октябрьский переворот 1917 года стал, по мнению Бунина, началом конца -- краха России как великого государства.

Фанатичная нетерпимость бывших революционеров -- ее всегда ощущал и опасался Бунин -- превратилась в государственную политику.

С ужасом и возмущением наблюдал Иван Алексеевич, как в честь празднования Первомая сносился великолепный памятник герою русско-турецкой войны 1877-1878 гг. генералу Скобелеву, поставленный напротив дома московского генерал-губернатора, превращенного большевиками в Моссовет. Левые, революционно настроенные художники начали свою деятельность с разрушения. Вслед за Владимиром Маяковским, предлагавшим сбросить Пушкина с "корабля современности", они попросили разрешение у возглавившего Моссовет Л. Б. Каменева отправить памятник на помойку. В полночь 30 апреля 1918 года они подогнали грузовик и повалили на него статую отважного победителя турок лицом вниз.

Бунин с горечью и отвращением наблюдал эту страшную сцену и все порывался спросить большевистских активистов, слышали ли они о том, что как раз сегодня пришло известие о взятии турками Карса, а русская армия, которой так не хватает новых Скобелевых, разваливается и отступает именно на Кавказском фронте. "Нет ли в этом неслучайном совпадении предупреждающей и отрезвляющей символики?" -- подумал Бунин. Он уже знал, что скажет этим людям. И вдруг вспомнил глаза и лица брата Юлия и его друзей и решил не вмешиваться: убежденные революционеры никогда не слышат собеседника. Им невозможно ничего доказать.

Он уходил от бывшего генерал-губернаторского дома, сам себе с горечью поясняя происходящее: "Пусть в человеке просыпается обезьяна... Дурман, великий дурман!"

"Великий дурман" -- так и назовет Бунин свою антибольшевистскую лекцию. Он прочитает ее в Одессе, наконец-то занятой Добровольческой армией, 21 сентября 1919 года. И вся одесская интеллигенция, те самые люди, что совсем недавно боялись выходить на улицу, запирали и пугали юных дочерей -- "Ограбят! Изнасилуют!" -- пришли на лекцию Бунина с цветами.

Но Иван Алексеевич не желал оставаться "свадебным генералом", участвующим только в официальных торжествах. Узнав, что в Одессе готовится к изданию газета "Южное слово", писатель уже 21 октября 1919 года стал ее соредактором. Так в Одессе начала выходить газета, возглавляемая одновременно двумя академиками -- И. А. Буниным и Н. П. Кондаковым, а помогали им в качестве рядовых сотрудников такие известные писатели, И. С. Шмелев, С. Н. Сергеев-Ценский.

Тридцать лет прошло с тех пор, как юный, из-за постоянного безденежья в обедневшей дворянской семье бросивший Елецкую уездную гимназию Бунин работал корректором в газете "Орловский вестник". Уже тогда Бунин понял: газета -- это не для него. Только сдал в печать номер, уже надвигается другой. Работаешь, словно в черную дыру. На созерцание и осмысление происходящего не остается ни сил, ни времени. Но на этот раз Бунин работал с удовольствием. Он служил не газете, а -- погибающей России. И каждое утро, когда за ним из редакции присылали машину, украшенную национальным флагом, он радовался и ласково здоровался с шофером-добровольцем. И улыбался, слушая, как офицер с милым калмыцким лицом по каждому поводу торопливо-уважительно выпаливает: "Есть, Ваше превосходительство!"

..."Ян, простудишься, я жду тебя в каюте!" -- раздался негромкий, заботливый голос жены, и Бунин очнулся от переполнивших его воспоминаний. Берега уже не было видно. Только волнистое, серебристо-черное, тревожно-морщинистое море да белые чайки, что-то высматривающие в черной воде. Одна из них вдруг пронзительно прокричала что-то на своем, птичьем языке, резко повернулась и, плавно взмахивая большими белыми крыльями, медленно полетела в сторону берега. Бунин проводил ее долгим, грустным взглядом. Ему нужно было научиться жить без России.

"Жизнь, может быть, дается нам единственно для состязанья со смертью", -- обреченно подумал Бунин и, запахнув поплотнее пальто, заторопился в каюту.

Лола Звонарева, доктор исторических наук

Источник - журнал КСТАТИ №1/2009